Жемчужина из логова Дракона[VolgoDon конвертируется в fb2] - Людмила Минич

— Ловить сетью ветер — пустая трата времени.

— Ветру пора бы перестать дуть без толку. Без направления, куда попало.

— Ветры не дуют, куда им указывают перстом.

— И тем наносят много бед, не так ли?

— И тем не менее. Такие уж они есть.

— Неужели? Разве не все совершается по воле Нимоа?

Ветер усмехнулся. Серому все же удалось поймать его на слове.

— Ты что же, решил уподобиться Нимоа?

— А ты равняешь себя с истинным ветром?

Теперь усмехнулись оба.

— Всю жизнь ты довольствовался крохами, хотя мог бы иметь всю землю. Стоит лишь рот открыть — и ты делаешь с людьми все, что пожелаешь. Ты ведь каждодневно зришь, как твои истории сообразно твоему же желанию выворачивают привычный для них мир? Чем не чародейство? Чем не «чародейский голос», плетущий сеть вокруг них? Хочешь ты того или нет, но это власть, Вольный Ветер. Власть, которой ты желал, иначе нашел бы другую Жемчужину. Власть, которую ты так и не сумел использовать как должно. Та власть, что можно употребить и во благо тоже.

— Я не способен употребить власть. Куда бы то ни было. Это не мое дело — я стихотворец.

— Ты творишь не стихи — их мир. Ты уже ее используешь, походя, каждый день. И так же неразумно, как настоящий ветер, дующий без цели.

Ветер вздохнул.

— Признаю: ты многократно удивил меня сегодня, хотя, казалось бы, на склоне жизни уже удивляться нечему. Я бесконечно устал, и потому спрошу в последний раз. Так что же ты от меня хочешь?

— О, я не стану утомлять усталый разум. Я терпелив, когда дела того требуют. Почти все уже сказано, осталось главное. Но тебе не стоит попусту гадать, лучше отдохни до завтра.

Он небрежно указал на дверь и преспокойно отвернулся к камину. Ветер с трудом оторвался от мягких подушек, неуклюже двинулся вперед, на ходу разминая затекшие ноги. Его приняла та же темная комнатушка. Скоро его подхватили чьи–то руки, направили, увлекли в узенькую галерею. Пошатываясь от усталости, он двинулся меж своих стражей. Хотелось закрыть глаза: даже тусклый свет их факелов мешал невыразимо, отдавался болью.

Галерея оборвалась, свернули на узенькую лестницу, извивавшуюся в камне наподобие винтовой. Тут пришлось почти что о стены тереться, ноги то и дело цеплялись за неровные, выщербленные ступеньки. Стихотворец все время оступался с непривычки. И хуже всего — сверху еще и шаги послышались: кто–то спускался, а разминуться здесь непросто. Служитель, поднимавшийся перед Ветром, окликнул невидимых встречных, сверху отозвались. На предложение вернуться и дать дорогу с вызовом ответили тем же.

Первый сторож обернулся к своим приятелям за спиной у Ветра.

— Это Кальтир, — проворчал с досадой.

— Этот ни за что не уступит, — в тон пробурчали сзади. — Скорей удавится…

— Больно много из себя мнить стал, — услышал Ветер едва слышный неприязненный шепот третьего. И уже обычно, с хрипотцой: — Так это нам уступать, что ли? Мы уже четверти три одолели, не меньше…

Должно быть, этот Кальтир приближен к особе Серого вопреки другим достойным столь высокой чести — очень уж его тут недолюбливают.

— С места не тронемся! — крикнул первый служитель. — Хочешь пройти — пожалуй! Если сможешь, — он хмыкнул.

Вскоре Ветер понял, к чему эта явная насмешка. Препятствий, конечно же, его стражи чинить не собирались, однако строптивец оказался человеком такого мощного сложения, что ему и без того нелегко приходилось. Они и сами почти что упирались головою в камень, он же пробирался здесь согнувшись.

— Ладно, — пробурчал он, примериваясь, — просочимся как–нибудь. Давай, — сквозь зубы бросил он своим спутникам, скрытым пока что от Ветра.

И под едва заметное удовлетворение своих недоброжелателей решительно полез бочком с досадливым шипением, гримасами и прочими признаками крайнего неудобства. Несколько ступеней здоровяк одолел без особых помех, но рядом с Ветром он изрядно запнулся и чуть не сверзился, увлекая за собой еще кого–нибудь. Стихотворца тут же опасливо ухватили за кадамч, прижали к стене, хотя он и сам туда усердно вжимался. Кальтиру с преувеличенной заботой пожелали не переломать тут часом обе ноги. Место опасное, если что — катиться можно до самого низа без остановки. Вот был же случай в прошлом году…

Не в силах больше сдерживаться, Ветер усмехнулся.

— Давай, чего стал! — досадливо рявкнул Кальтир в гулкое лестничное чрево.

Улыбка застыла на губах, когда спутник Кальтира принялся протискиваться вслед за своим провожатым. Следующим оказался Илча. Они заметили друг друга одновременно, и оба отвели взгляд. Потом, спохватившись, встретились вновь.

Как будто со вчерашнего дня прошло еще два летних срока. Вчера Илча глядел сбитым с толку, совсем потерянным, сегодня Ветра явственно обожгло новой злостью. Здешний хозяин все делает быстро и точно — независимо от воли человека.

Надо отдать должное Серому: даже Ветра ему удалось поколебать или хотя бы растревожить. А с такими, как Илча, он не церемонился вовсе, играл, как заблагорассудится. И вся эта сутолока на лестнице тоже не просто случай: «случайностей» и без того вокруг преизрядно. Чего же Серый добивается, что за новую сеть он плетет? Наверняка уже вытянул из парня все, что смог. Все, что тот знал о Ветре, все, что сам себе придумал. Однако мальчишка не ведал, как было на самом деле, а значит и Серый того не ведает…

— Эй, птенчик, — отвлек его от размышлений Кальтир, отдувавшийся уже из–за спин охранников Ветра, — тебя что, за шиворот тащить?

Илча двинулся, вжимаясь в стену, не сводя глаз со стихотворца. Скользнул мимо, стараясь по возможности не прикасаться. Внезапно он замер, дернулся, сгреб Ветра за кадамч, встряхнул, словно не в себе.

— Ненавижу тебя, — выдохнул в лицо. — Ненавижу!

В него вцепились служители, пытаясь оттащить от Ветра, но в узком простенке сделать это было нелегко, да и сам Илча отчаянно не желал отпускать добычу. Он больше не тряс, не бросал обидных слов, не винил, только губы слегка подрагивали и глаза жадно ждали чего–то.

Ветер не слышал, что кричал Кальтир, отрезанный от подопечного спинами своих же собратьев, и должно быть, совсем не ожидавший такого поворота, он ничего не слышал. Здешний хозяин, что бы он ни говорил и как бы ни разумел самого Ветра, все равно оставался чудовищем, опасным и безжалостным, и сейчас он чего–то ждал от этой встречи. Но чего? Опрометчивого шага? Чего еще? Он знает все, даже то, что скрываешь от себя самого, и потому одолеть его невозможно. Знает почти все, кроме одного…

— Нельзя давать обещания, — сказал Ветер, четко, разделяя слова, чтобы каждое проникло сквозь туман, окутавший юношу. — Потому что Нимоа порой не дает их исполнить.